Skip to content

Плата за выход из договора

Павел Бондюк

Павел Бондюк

юрист

Владислав Галуза

Владислав Галуза

адвокат

Стремительное развитие рыночных отношений неминуемо диктует гражданскому обороту свои условия поведения. Классически каждая модель такого поведения так или иначе «вписывается» в определенные рамки, установленные правопорядком. Но наступает такой момент, когда участники оборота вынужденно и во имя взаимной выгоды формируют новую модель поведения, которая действующим правопорядком ранее не предусматривалась и соответственно не регулировалась им.

Динамика развития коммерческой деятельности подталкивает ее участников производить модернизацию используемых на практике договорных форм.

Именно в схожих ситуациях формируются новые договорные конструкции, условия, а также правила, которые длительное время признаются «де-факто» легитимными лишь судебной практикой.

Практика показывает, что именно при таких обстоятельствах проявляется действительная роль суда в так называемом контроле справедливости договорных условий.

В настоящее время конструкция такого договорного условия, как плата за выход из договора применяется, но крайне редко. В первую очередь это объясняется тем, что в действующих правовых реалиях и подходах существуют определенные риски оспаривания таких условий в суде по причине несоответствия их действующему законодательству.

Соответственно, поднятая тема как в практическом, так и в теоретическом смысле еще недостаточно глубоко проработана и остается весьма дискуссионной, хотя потребность оборота в использовании конструкции договора, позволяющей предусмотреть плату за выход из договора, существует.

В этой связи представленный на обозрение читателя материал стоит рассматривать критически, поскольку его авторы преследовали не столько цель освещения в обозначенном выше направлении определенных спорных вопросов, а сколько положить уже давно устоявшуюся в английском праве и к тому же закрепленную в Гражданском кодексе Российской Федерации конструкцию «exit fee» или «termination fee» на так называемые «правовые рельсы» отечественного договорного права.

Также стоит отметить, что обозначенные по тексту статьи вопросы по большей части затрагивают складывающиеся правоотношения между профессиональными участниками гражданского оборота, соответственно, материал не ориентирован на правоотношения с участием потребителей.

Обращаем внимание читателя, что по тексту настоящей статьи будут использованы термины: «отказ от договора»; «односторонний отказ от исполнения договора»; «плата за выход из договора»; «плата за реализацию права на выход из договора»; «плата за выход»; «плата за односторонний немотивированный отказ от договора» как синонимы.

Востребованность конструкции платы за выход из договора в коммерческом обороте

Связывая себя договорными узами, каждая из сторон сделки извлекает определенные блага. Соответственно, в форме договора происходит превращение товаров, работ и услуг в деньги (и наоборот), то есть договор (возмездный/коммерческий) по большей части закрепляет экономические отношения сторон. Поэтому каждая из сторон, заключая договор, рассчитывает сразу или в дальнейшем получить вполне конкретную выгоду.

В договорные конструкции законодателем либо соглашением сторон могут быть заложены условия об одностороннем отказе от его исполнения (п. 3 ст. 420 ГК). Соответственно каждая из сторон, которой предоставлено такое право, может немотивированно выйти из договора, тем самым расторгнув (прекратив) договорную связь со своим контрагентом.

В таком случае одна из сторон лишается всех тех экономических благ, на которые она рассчитывала при заключении договора.

В определенных ситуациях это может привести к экономической асимметрии и нарушению баланса интересов сторон.

Поэтому плата за односторонний отказ от исполнения договора служит:

(1)     средством защиты какой-либо стороны за выход из договора, то есть это как своеобразный стимул для контрагента соблюдать условия договора в течении всего срока;

(2)     компенсацией, то есть возмещением затрат на покрытие неблагоприятных последствий в связи с досрочным расторжением договора, например, компенсация времени и ресурсов на поиск нового контрагента; возмещение средств, расходованных на различные приготовления, связанные с исполнением текущего договора (покупка дополнительного оборудования либо его аренда, привлечение кредитных средств, привлечение дополнительного персонала и т.п.). Иными словами, это защита от любых возможных убытков, которые могут возникнуть у стороны, рассчитывавшей на исполнение договора;

(3)     обеспечением баланса интересов сторон;

(4)     гарантией стабильности договорных отношений.

Необходимо сказать, что стабильность в коммерческих правоотношениях весьма важна, поскольку (a) позволяет закрепить определенные условия взаимоотношений, проецирующие интересы участников торгового оборота; (b) способствует таким участникам спрогнозировать экономическую целесообразность договора; (c) позволяет рассчитывать на запланированный результат, избежать рисков изменения позиции другого участника, в частности, при недобросовестности.

Иными словами, плату за односторонний немотивированный отказ от договора с учетом отмеченного выше можно охарактеризовать как механизм защиты интересов одной стороны, не выходящей из договора, так и механизм защиты интересов другой стороны «покупающей» у контрагента возможность реализации своего права на односторонний отказ от исполнения (выход из) договора.

Так, в качестве примера, когда сторонам уместно было бы согласовать условие, предусматривающее плату за выход из договора наряду с возможностью немотивированного одностороннего отказа от договора, является дело № 220-24/2019/1350А/1509К, рассмотренное судебной коллегией по экономическим делам Верховного Суда Республики Беларусь (далее – СКЭД ВС РБ) от 14.01.2020.

Суть спора была следующей. Между арендодателем и арендатором был заключен договор аренды здания административно-бытового корпуса со складскими помещениями и пристроенными котельными площадью 9 710,4 кв.м. Договором было предусмотрено, что каждая из сторон имеет право в одностороннем порядке отказаться от его исполнения с предупреждением второй стороны не ранее, чем за 6 месяцев до предстоящего прекращения договорных отношений. Арендатор воспользовался своим правом на произвольный выход из договора, однако арендодатель напомнил арендатору об условиях договора относительно уведомления другой стороны не менее, чем за шесть месяцев до предполагаемой даты прекращения договорных отношений. Арендатор с таким положением дел явно был не согласен и посчитал, что договор в определенный им срок был расторгнут и потребовал через суд понудить арендодателя к приемке по акту приема-передачи арендованного имущества, полученного в соответствии с договором аренды. Суд первой инстанции отказал в удовлетворении требований арендатора. Суды апелляционной и кассационной инстанций оставили решение суда первой инстанции без изменения.

В данном споре заслуживает внимание условие, согласно которому каждая сторона вправе выйти из договора с предупреждением второй стороны не ранее, чем за 6 месяцев до предстоящего прекращения договорных отношений.

Можно предположить, что столь раннее заблаговременное уведомление арендатора о реализации им своего права на выход из договора обусловлено в первую очередь предметом аренды, площадь которого составила 9 710,4 кв.м. Найти иного арендатора на такую площадь задача не из легких. Поэтому такой длительный период удержания арендатора в рамках договора, на наш взгляд, связан с минимизацией рисков арендодателя и ориентирован на уменьшение издержек в связи с заключением нового договора аренды.

Представляется, что если бы стороны данного спора предусмотрели условие о механизме взимания платы за выход из договора, то финансовые потери каждого за досрочный «разрыв» арендных правоотношений были бы минимизированы, в частности, арендодатель получил бы денежную компенсацию «за продажу своего согласия» на реализацию арендатором предоставленного права на немотивированный отказ от исполнения договора, а арендатор в свою очередь получил бы за «выкупленное» у арендодателя согласие право на досрочное расторжение договора в более короткий срок.

Таким образом, плата за выход — это, во-первых, потребность рынка, во-вторых, это есть реакция рынка на динамику его развития и, в-третьих, это есть интерес участников, направленный на выбор тех условий договора, которые максимально соответствуют их предпочтениям.

Как нам видится, установление каких-либо запретов на использование данного условия будет явно препятствовать обороту вести договорную работу и совершать сделки как это принято во всем мире.

Коме того, механизм взимания платы за выход из договора также может быть альтернативным инструментом для сторон в минимизации рисков, связанных с возможными судебными издержками, поскольку условие об одностороннем отказе от договора при условии платы в некоторых случаях может быть куда более выгодным инструментом, чем инициирование судебного спора, связанного с досрочным расторжением договора по требованию.

Также стоит отметить, что модель договорного условия о взимании платы за выход из договора востребована не только в отношениях между участниками коммерческого оборота, но и в отношениях с участием граждан.

Так, в настоящее время своеобразная модельная конструкция платы за выход из договора уже активно используется на рынке телекоммуникационных услуг, в частности, интернет провайдерами, операторами мобильной связи.

Конечно, нет никаких сомнений в том, что условие, предусматривающее плату за отказ от договора на первый взгляд не следует из содержания договора, поскольку «сильная» сторона договора сконструировала модель правоотношений с потребителем таким образом, что при беглом прочтении условий «слабая» сторона в большинстве своем не заметит и порой не поймет всех тех несправедливых условий, предусматривающих взимание какой-либо платы за выход из договора.

Например, встречаются такие условия договоров, в которых «по умолчанию» предусмотрена некая скидка (дисконт/льгота), и в случае если потребитель реализует свое право на выход из договора, то последний должен возместить (провайдеру, исполнителю) сумму скидки (дисконта/льготы), то есть разницу между ценой за услугу без скидки и ценой за эту же услугу с учетом скидки.

Также встречаются условия, предусматривающие штраф, исчисляемый в базовых величинах за неисполнение обязательств пользования услугами в течение определенного периода времени на условиях предоставленной скидки (дисконта). То есть если в период действия скидки потребитель (заказчик) реализовал свое право на односторонний отказ от исполнения договора, то он обязан уплатить исполнителю некую фиксированную сумму, названную в договоре штрафом.

Таким образом, рынок в отношениях с потребителем демонстрирует нам два основных подхода договорных условий: 1) при котором условия договора составлены так, что платеж за выход из договора привязан к нарушению, то есть если одна из сторон выходит из договора до истечения установленного срока, то это будет считаться нарушением договора, и нарушитель договора должен уплатить фиксированную сумму (модель платежа, связанного с нарушением срочного обязательства); 2) при котором условия договора составлены так, что одна сторона наделена правом выхода из договора, но реализовать это право она может только после внесения соответствующего платежа (модель платежа, не связанного с нарушением обязательства). Соответственно, последняя модель договорного условия не может быть оценена как штраф, поскольку плата за выход не связана с нарушением договора. Такая плата взимается в связи с предусмотренным договором правом на произвольный односторонний отказ от его дальнейшего исполнения.

Мы не будем отступать от основной темы и заострять особое внимание на договорные конструкции и отдельные условия потребительских договоров в данной сфере, а также проводить анализ на предмет их соответствия либо противоречия как нормам потребительского законодательства, так и императивным нормам ГК.

Отметим лишь то, что такие модели договорных условий были сконструированы исключительно в результате порождения новых явлений в сфере телекоммуникации, а также ввиду специфики законодательного регулирования отношений с участием потребителей. Как следствие, внедрение механизма взимания платы за выход из договора является нормальным процессом итога интенсивного развития рынка данных услуг. Кроме того, такая конструкция договорного условия также направлена на сбалансирование интересов сторон и сохранение с потребителями долгосрочных отношений.

При этом, говоря в защиту прав потребителей, необходимо также оценивать и другую сторону, в частности то, что потребитель, реализуя свое право на преждевременный выход из договора тоже может навредить (причинить убытки) и исполнителю. Взимая плату за выход из договора, исполнитель обеспечивает окупаемость своих затрат без значительных авансовых платежей, что позволяет уравнять баланс интересов сторон.

Также есть все основания полагать, что такая плата, к сожалению, является неким инструментом для удержания потребителя от его перехода к другому исполнителю. Думается, что такая конструкция договорного условия не может служить средством удержания потребителей от перехода от одного кредитора к другому или как средство наказания за это. Потребитель в таком положении является явно слабой стороной со всеми вытекающими из этого правовыми последствиями.

Существующие подходы по вопросу платы за выход из договора

Как и любой новый механизм, ранее не используемый в правовой системе, условие о плате за односторонний отказ от договора был неоднократно предметом дискуссий в юридическом сообществе, а также предметом оценки судебных инстанций.

Из анализа содержащихся в открытом доступе публикаций и судебных постановлений следует, что ключевой проблемой является не сама возможность использования в договорах платы за выход из договора, а некорректное формулирование сторонами договорного условия о такой плате.

Так, стороны зачастую называют плату за выход из договора неустойкой, штрафом, штрафными санкциями и иным подобным образом, что в последующем влечет негативные последствия.

Представляется, что наличие подобных формулировок в договорных конструкциях, используемых профессиональными участниками гражданского оборота, является следствием буквального «заимствования» договорных условий предпринимателей Российской Федерации, где стороны также ошибочно именовали плату за выход из договора неустойкой (штрафом).

Из доступных на данную тематику публикаций следует сделать вывод, что господствующей является позиция о ничтожности условия, содержащего указание на неустойку, штрафа, штрафных санкций за односторонний отказ от исполнения договора. Основным аргументом данной позиции является следующий: реализация права на односторонний отказ от договора является правомерным действием, в связи с чем в таком случае к лицу не может быть применена мера ответственности в виде неустойки.

В свою очередь встречаются публикации, обосновывающие правомерность такого условия со ссылкой на принцип свободы договора.

До конца 2019 года в судебной практике также встречались случаи различной правовой оценки данных договорных условий.

Так, например, при рассмотрении экономическим судом дела №168-9/2018 по иску арендодателя к арендатору о взыскании неустойки по договору аренды от 03.06.2015 предметом оценки стал пункт 4.2. договора, в соответствии с которым стороны определили возможность расторжения и прекращения договора по соглашению сторон или в одностороннем порядке любой из сторон с уведомлением другой стороны за три месяца до даты расторжения и с выплатой второй стороне неустойки в размере 10% от контрактной суммы договора при условии неповышения арендной платы за весь период аренды имущества.

При рассмотрении названного дела экономический суд пришел к выводу, что ответчиком (арендатором) был фактически заявлен односторонний отказ от исполнения договора аренды, в результате которого действия договора было прекращено. С учетом изложенного, исходя из анализа норм статей 310, 311, 420 ГК экономический суд пришел к выводу об обоснованности требования о взыскании неустойки.

В последующем решение экономического суда по делу №168-9/2018 оставлено без изменения постановлением апелляционной инстанции.

Интересной представляется позиция апеллянта (арендодателя), который указывал в апелляционной жалобе на включение в договор аренды именно условия о выплате арендатором компенсации, именуемой неустойкой, за досрочное расторжение договора. При этом апеллянт полагал, что указанная выплата не связана с нарушением сторонами договорных обязательств, а является условием расторжения договора, в связи с чем квалификация судом этой выплаты в качестве неустойки основана на ошибочном толковании норм права. По мнению апеллянта, предусмотренная в договоре денежная сумма не является мерой ответственности за виновное поведение стороны договора, а именование этой суммы в договоре неустойкой не изменяет ее сути.

Апелляционная инстанция признала данные доводы несостоятельными со ссылкой на статью 401 ГК, указав, что стороны в пункте 4.2. договора аренды предусмотрели выплату именно неустойки, что также подтверждается перепиской сторон, позицией ответчика в судебном заседании.

В другом деле №4-6/2019, рассмотренном экономическим судом по иску арендатора к арендодателю о взыскании суммы обеспечительного платежа и процентов за пользование чужими денежными средствами, предметом судебной оценки стали пункты 5.1.-5.4. договора аренды, а также пункты, регламентирующие функции, которые выполняет обеспечительный платеж.

В целом позиция арендатора сводилась к тому, что удержание ответчиком обеспечительного платежа после прекращения договора аренды является неправомерным, поскольку такое удержание осуществляется в связи с применением к нему мер ответственности за прекращение договорных отношений. Поскольку арендатором виновное нарушение договора допущено не было, следовательно, применение арендодателем неустойки является незаконным.

Позиция арендодателя сводилась к тому, что обеспечительный платеж выполнил функцию штрафной санкции за досрочное прекращение договорных обязательств (абз. 2 подп. 5.3. договора аренды), в связи с чем основания для взыскания суммы обеспечительного платежа отсутствуют. При этом, арендодатель указал, что целью удержания обеспечительного платежа является покрытие последним своих убытков в виде упущенной выгоды за невозможность передать помещение в аренду другому арендатору и получать арендные платежи за период, пока помещение находилось в аренде у арендатора. Установление такой ответственности полностью соответствует принципу свободы заключения договора.

Суд первой инстанции констатировал прекращение между сторонами договорных отношений, установив, что инициатива такого прекращения исходила от арендатора.

Вместе с тем доводы арендодателя о применении в отношении арендатора предусмотренной договором штрафной санкции за прекращение договорных отношений по инициативе арендатора в виде удержания внесенного обеспечительного платежа признаны несостоятельными.

Суд со ссылкой на статью 401 ГК указал следующее: частью 2 подп. 5.3. договора установлено, что при расторжении договора, отказе от договора по инициативе арендатора ранее чем через 4 месяца с момента его заключения сумма обеспечительного платежа в счет оплаты арендной платы не зачитывается (больше не выполняет функцию обеспечения обязательств арендатора по внесению платежей по договору, по своевременному освобождению помещения, его возврату в надлежащем состоянии), а выступает в роли меры обеспечения и ответственности за досрочное расторжение либо отказ от договора.

При этом со ссылкой на статью 311 ГК суд указал, что неустойкой может быть обеспечено надлежащее исполнение сторонами обязательств по договору, но неустойка не может выступать в качестве условия реализации ими своих прав по договору, поэтому удержание неустойки в связи с реализацией сторонами своего права на расторжение договора является неправомерным.

Решение экономического суда по делу №4-6/2019 оставлено без изменения вышестоящими инстанциями.

Еще одно дело №126-29/2020, ставшее предметом пересмотра СКЭД ВС по иску арендодателя к арендатору о взыскании неустойки (штрафа), в рамках которого суды оценивали пункты 4.7. и 5.7. договора аренды от 29.06.2015.

Так, в соответствии с пунктом 5.7. договора по истечении 3 лет аренды (начиная с 01.03.2018) каждая из сторон вправе в одностороннем порядке заявить отказ от договора в целом либо в части какого-либо объекта недвижимости, входящего в состав имущества, письменно предупредив вторую сторону за 30 дней.

Судебными инстанциями установлено, что арендатор 29.08.2018 уведомил арендодателя об одностороннем отказе от исполнения договора. В связи с односторонним отказом арендатора от исполнения договора стороны в дополнительном соглашении от 15.10.2018 к договору пришли к соглашению о том, чтобы считать последним днем договора аренды 15.10.2018.

Согласно пункту 4.7. договора в случае расторжения арендатором договора в целом либо в части какого-либо объекта недвижимости, входящего в состав имущества, до окончания срока аренды на основании пункта 5.7. договора, арендатор обязан уплатить арендодателю неустойку (штраф) в размере трехмесячной общей суммы арендной платы за соответствующий объект недвижимости, входящий в состав имущества, предусмотренной за 3-й год аренды в столбце 10 приложения 6 к договору.

В судебном заседании арендодатель со ссылкой на нормы статей 290, 291, 310, 378, 420, 590-591 ГК и пункты 4.9. и 5.7. договора №53 от 31.12.2020 заявлено ходатайство об изменении предмета исковых требований о взыскании с ответчика компенсационного платежа, которое принято судом к рассмотрению.

Судебные инстанции пришли к следующему выводу: из буквального содержания условий пункта 4.7. договора усматривается, что сторонами установлена ответственность в виде неустойки (штрафа) за расторжение договора в целом либо в части до окончания срока аренды на основании пункта 5.7. договора. В условии пункта 4.7. договора не усматривается соглашение сторон о компенсационном платеже, и довод жалобы относительно компенсационного платежа, не подтвержден материалами дела.

Судебные инстанции пришли к выводу о ничтожности пункта 4.7. договора, руководствуясь статьей 169 ГК, поскольку условие договора об уплате арендатором штрафа за реализацию права на односторонний отказ от исполнения договора противоречит нормам статьи 311 ГК.

Таким образом, в судебной практике, поддержанной Верховным судом, также господствующей точкой зрения является неправомерность договорных условий, содержащих указание на штрафной характер платы за реализацию права на выход из договора.

При оценке подобных условий договора судебные инстанции применяют буквальное значение содержащихся в нем слов и выражений или, так называемый метод «четырех стен» волеизъявления, указывая, что стороны согласовали меру ответственности за реализацию права на односторонний отказ, что недопустимо.

Отметим, что вопрос о допустимости и возможности использования различных приемов толкования условий договора, содержащихся в статье 401 ГК, с указанием оснований, по которым был отдан приоритет соответствующим приемам толкования договора («джазовый» стиль толкования) не является темой настоящей публикации, однако в данной части необходимо обратить внимание на сформированный в судебной практике Российской Федерации подход толкования подобных условий договора, который, по нашему мнению, соответствует современным реалиям гражданского оборота.

Так, определением Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации (далее – СКЭС ВС РФ) по делу №305-ЭС15-6784 от 27.10.2015 были отменены судебные постановления нижестоящих инстанций и арендатору отказано в удовлетворении исковых требований к арендодателю о признании недействительным пункта 4.4. договора аренды.

Оспариваемый пункт договора аренды предусматривал обязанность арендатора внести арендодателю задаток в размере двухмесячной арендной ставки на условиях заключенного между сторонами соглашения о задатке. Стороны указали, что сумма не является платежом за первые месяцы аренды, а удерживается арендодателем в качестве гарантии надлежащего выполнения обязательств арендатором по договору. По условиям названного пункта договора, если арендатор расторгает договор до истечения срока его действия по любой причине за исключение пунктов 2.1.5., 6.4.1.-6.4.3. договора, задаток удерживается арендодателем в полном объеме в качестве штрафа.

Судебные инстанции удовлетворили требования арендатора, признав оспариваемый пункт договора недействительным, указав, что штраф за досрочное расторжение договора является неустойкой, которая применяется при наличии гражданско-правового нарушения. Поскольку досрочное расторжение договора в одностороннем порядке не является гражданско-правовым нарушением (ненадлежащим исполнением обязательств), а обусловлено реализацией арендатором права, предоставленного договором, штраф противоречит нормам гражданского законодательства.

СКЭС ВС РФ признала данные выводы ошибочными, сославшись на принцип свободы договора, отметив, что стороны при заключении договора аренды вправе установить основания для досрочного расторжения договора и условия такого расторжения. В частности, право на односторонний отказ от исполнения обязательства, связанного с осуществлением его сторонами предпринимательской деятельности, может быть обусловлено по соглашению сторон необходимостью выплаты определенной денежной суммы другой стороне обязательства.

Оспариваемым пунктом договора предусмотрена возможность расторжения договора до истечения срока его действия в одностороннем порядке по любым другим основаниям, кроме прямо указанных в договоре, однако условием такого расторжения является для арендатора – удержание арендодателем задатка, для арендодателя – уплата задатка в двойном размере.

С учетом изложенного СКЭС ВС РФ пришла к выводу, что сторонами определен порядок расторжения договора, которым предусмотрено особое условие для досрочного немотивированного расторжения договора в одностороннем порядке, что не противоречит положениям статей 329, 421 ГК РФ.  При этом, поскольку удержание задатка арендодателем не связано с нарушением сторонами договорных обязательств, а при наличии определенных обстоятельств является условием для расторжения договора, квалификация судами суммы задатка в качестве неустойки основана на ошибочном толковании норм права.

В данном случае стороны при заключении договора определили сумму компенсации, которая должна быть выплачена одной из сторон при отказе от договора. То, что такая компенсация поименована в договоре штрафом, не изменяет ее сути, которая состоит не в привлечении к ответственности стороны, решившей досрочно отказаться от договора, а напротив, предоставляет возможность расторжения договора без объяснения причин любой из сторон.

Таким образом, СКЭС ВС РФ отошла от формального подхода в виде буквального толкования слов и выражений и определила намерения сторон при согласовании данного пункта договора, а также суть данного платежа.

По нашему мнению, при толковании подобных условий договора необходимо исходить из того, что реализация права на односторонний отказ от исполнения договора не является гражданско-правовым нарушением и не может влечь ответственность. В этой связи вызывает сомнения согласование сторонами договора в качестве платежа за выход из договора именно неустойки (меры ответственности), поскольку это изначально противоречит ее правовой природе. В такой ситуации представляется должен подлежать применению принцип «абсурдности», в соответствии с которым суд вправе отклонить прочтение договора, если оно точно не могло иметься в виду.

Кроме того, по нашему мнению, в целях установления всех обстоятельств рассматриваемого вопроса и действительной воли сторон, суду следует установить толкование спорного условия договора сторон на момент акцепта договора (условия), определить, выражала ли сторона, ссылающаяся на недействительность спорного условия, возражения и замечания по поводу формулировок. С учетом установленных обстоятельств при наличии противоречивого поведения стороны, оспаривающей условие договора, отказывать в защите нарушенного права (признавать недействительным условие договора) со ссылкой на принцип «venire contra factum proprium» (запрет противоречивого поведения) или доктрину «estoppel».

Немного о проблематике платы за выход при применении ст. 736 ГК

В настоящее время вопрос возможности согласования платы за односторонний немотивированный отказ от исполнения договора возмездного оказания услуг, как и использования иных механизмов (мораторий на такой отказ в течение определенного периода времени после заключения договора, установление «периода предупреждения» и др.) порождает множество споров среди практикующих юристов.

По своей сути возможность либо невозможность использования названных механизмов в законодательстве применительно к договору возмездного оказания услуг ставится в зависимость от того, какой характер придается норме статьи 736 ГК: императивный или диспозитивный.

Анализ ряда публикаций позволяет сделать вывод, что господствующей точкой зрения является придание статье 736 ГК императивного характера.

Основным аргументом данного подхода является ссылка на часть 2 пункта 3 статьи 391 ГК с указанием того, что поскольку норма статьи 736 ГК не содержит указания на «если иное не предусмотрено соглашением сторон», следовательно, законодатель придает данной норме императивный характер.

Не вдаваясь в дискуссию о том, что же на самом деле представляют собой диспозитивные нормы и какое понимание диспозитивной нормы содержится в иностранных правопорядках, необходимо обозначить важный аспект: любые правовые позиции, существующие в судебной практике, влекут за собой определенные экономические последствия для участников гражданского оборота и учитываются при установлении их прав и обязанностей.

Заместителем Председателя Верховного Суда Республики Беларусь Кобцом Ю.В. неоднократно отмечалось, что судебные решения порождают цепочку последствий для организаций и конкретных людей, в связи с чем при рассмотрении экономических дел суду всякий раз необходимо оценивать экономические последствия принимаемых решений. В каждом судебном решении должны быть экономическая логика, польза и смысл.

Представляется, что в настоящее время деятельность по оказанию услуг пронизывает все сферы жизнедеятельности современного общества, в связи с чем в силу ее специфики и развития, поддержания стабильности гражданского оборота имеется необходимость предоставления субъектам хозяйствования определенной правовой свободы в установлении своих прав и обязанностей применительно к договору возмездного оказания услуг, поскольку к ее ограничению отсутствуют какие-либо политико-правовые основания.

Не затрагивая развитые европейские правопорядки, в которых «диспозитивная природа нормы права является общим правилом, а императивность исключением», отметим, что «презумпция диспозитивности нормы» уже была закреплена в практике Российской Федерации постановлением Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 14.03.2014 №16 «О свободе договора и ее пределах», в частности, установлено, что статья 782 ГК РФ (аналог статьи 736 ГК РБ) не исключает возможность согласования сторонами договора иного режима определения последствий отказа от договора.

Также необходимо обратить внимание на пункт 3 статьи 6 ГК Украины, в соответствии с которой стороны в договоре могут отступить от положений актов гражданского законодательства и урегулировать свои отношения на собственное усмотрение; стороны в договоре не могут отступить от положений актов гражданского законодательства, если в этих актах прямо сказано об этом, а также в случае, если обязательность для сторон положений актов гражданского законодательства вытекает из их содержания или из сути отношений между сторонами.

Таким образом, помимо развитых европейских правопорядков, ряд стран постсоветского пространства также внедрили «презумпцию диспозитивности нормы», что, на наш взгляд, полностью соответствуют духу сегодняшнего времени.

В этой связи представляется, что в целях развития сферы оказания услуг, как и экономики в целом, имеется необходимость принять волевое решение о переходе к «презумпции диспозитивности нормы» на уровне законодателя либо Верховного Суда.

Проблема и возможные риски при использовании нестандартных условий

На сегодняшний день в законодательстве окончательная определенность по вопросу применения конструкции платы за выход из договора остается неясной. И это объяснимый факт, поскольку в законе нельзя предусмотреть нормы, которые могли бы быть применимы на все случаи жизни.

Впрочем, сам по себе факт отсутствия прямого регулирования какой-либо правовой ситуации, на наш взгляд, не должен служить препятствием для применения сторонами той либо иной модели как договорного правоотношения, так и его отдельных условий. В противном случае оборот и договорная активность его участников будет вовсе заблокирована.

Для восполнения подобной неурегулированной законодательной пустоты в сфере договорного и обязательственного права существует, в том числе институт свободы договора, выражение которого строится как в возможности заключения договора, соответствующего интересам сторон (который не предусмотрен законом), так и в возможности его использования в качестве инструмента для минимизации рисков. То есть стороны посредством свободы договора и договорного процесса наделены правом на принятие мер по снижению как юридических, так и иных рисков.

Однако необходимо также осознавать, что отклонение от стандартных моделей, влечет за собой определенные риски и негативные последствия.

Практика показывает, что риск признания нестандартных положений договора недействительными весьма велик. К большому сожалению в настоящее время реальность такова, что создание новой договорной модели или нового ранее не использованного на практике договорного условия, которое не вписывается в поименованную законом конструкцию либо которая не прошла этап судебной легитимации, в большинстве своем вызывает некий элемент правового отрицания нежели чем принятия.

Не исключаем, что связь данного отрицания может быть связана в том числе с инерционностью, консерватизмом, а также мышлением ряда юристов теми категориями, которые попросту не вписываются в современные как правовые, так и экономические реалии.

Поэтому также важно отдавать себе отчет о существующих рисках, которые могут подстерегать контрагентов при попытке согласования любых нестандартных условий договора.

Например, в деле № 14-16/2019/746А/884К от 30.07.2019, СКЭД ВС как раз таки был рассмотрен нестандартный вопрос о том, может ли являться соглашение о зачете недействительным ввиду неоднородности зачитываемых требований с ненаступившим сроком исполнения. В ходе рассмотрения дела суды первой и апелляционной инстанций указали, что соглашение о зачете противоречит положению ст. 381 ГК и на основании ст.ст. 167, 169 ГК, признали его ничтожным. При рассмотрении кассационной жалобы, СКЭД ВС данную ситуацию исправила. Отменив судебные акты нижестоящих инстанций, СКЭД ВС указала, что соглашение о зачете в силу свободы договора (ст. 391 ГК) является самостоятельным и допустимым способом прекращения обязательств.

На примере данного дела видно, что нестандартные сделочные условия, выходящие за рамки правового регулирования, всегда увеличивают риск их оспаривания. И причин в этом достаточно много, начиная от недобросовестности стороны, принявшей исполнение по сделке и впоследствии самостоятельно инициирующей ее оспаривание по фактам как недействительности, так и незаключенности, заканчивая архаичным подходом суда, который весьма осторожно относится к различным нестандартным проявлениям договорной свободы и сложным договорным условиям и конструкциям, ранее неизвестным судебной практике.

Отметим, что пока по вопросу платы за выход из договора отсутствует законодательное регулирование и предельная ясность, то участникам оборота стоит лишь рассчитывать, что в будущем по данному вопросу будет какое-либо прояснение только в судебной практике.

Мы же остаемся убеждены в той позиции, что отсутствие в ГК тех или иных положений, позволяющих регулировать подобные вопросы, не может быть препятствием договорной активности. Суды должны учитывать интересы профессиональных участников гражданского оборота и признать неизбежность и практическую пользу новшеств в области отдельных договорных условий.

Заключительные рассуждения

В заключение необходимо отметить, что применение механизма платы за выход из договора в настоящее время может вызвать много спорных вопросов.

Вместе с тем описанные выше аргументы авторов демонстрируют, что при правильном построении всех необходимых условий договора данная модель может быть использована оборотом в своей договорной работе.

Законодательная пустота по вопросу о плате за выход в силу ст. 7 ГК и ст. 391 ГК не может служить блокировкой для активного применения данной модели договорного условия на практике.

Условие о плате за выход из договора является одним из инструментов самостоятельного формирования отношений на перспективу и не может является чем-то аномальным в договорной практике.

Соответственно, профессиональные участники гражданского оборота не могут быть не заинтересованы в том, чтобы условие о плате за выход из договора соблюдалось, в том числе и при возникновении спора.

Правосудие должно повернуться лицом к профессиональным участникам гражданского оборота, признать действительную весомость и пользу от их инноваций в области нестандартных договорных условий, поскольку динамика имущественного оборота во многом зависит, в том числе и от правильного направления судебной практики.

Что касается участников оборота, то им также необходимо помнить, что не всякое договорное условие будет жизнеспособным и имеющим регулятивную значимость.

Как показывает практика при использовании сторонами некоего гибридного аналога конструкции платы за выход из договора только на базе неустойки, задатка или обеспечительного платежа, приводит к совершенно иным (негативным) правовым эффектам и, к сожалению, не к тем, на которые стороны рассчитывали на этапе входа в договорные отношения.

Для того, чтобы договорное условие, предусматривающее плату за выход из договора выполняло предназначенную ему функцию, такому условию в договоре необходимо придавать соответствующее наименование и детализированный механизм реализации.

Во избежание неясности и минимизации отмеченных выше рисков сторонам разумно прямо фиксировать в договоре условие о том, что плата за выход – это не неустойка и не обеспечительный платеж, и даже не гарантия и т.п. Плата за выход – это плата, которая устанавливается за немотивированный отказ стороны от договора и именовать ее компенсационным платежом. Также сторонам разумно в договоре определить размер платы либо порядок ее определения. Особое внимание стоит уделить размеру платы и учесть, что очевидно завышенная сумма увеличивает риск отказа в удовлетворении требований о ее взыскании либо уменьшение такой суммы до минимальных (разумных) пределов через институт злоупотребления правом.

Что касается правоотношений в сфере оказания возмездных услуг, то учитывая специфику нормативного регулирования, а также отсутствие однозначных стандартов и подходов, позволяющих участникам коммерческого оборота прогнозировано выстраивать свои договорные отношения, сторонам разумно предусматривать право на односторонний отказ от исполнения договора под условием, что с момента направления заказчиком уведомления об одностороннем отказе от исполнения договора, цена за оказываемые исполнителем услуги будет увеличиваться на определенный процент от цены договора либо на фиксированную сумму (в зависимости от специфики оказываемых услуг). Вместе с тем следует оговориться, что к предложенному выше варианту стоит относиться с осторожностью, поскольку такой подход основан лишь на предварительном суждении, требующем в дальнейшем более детальной и углубленной проработки.